anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

Больница, первые сутки

Есть в каждом из нас что-то такое, что неплохо было бы подправить. Есть что-то, чего лучше бы не было. Некоторые вещи мы в силах изменить, если стремимся себя улучшать. Некоторые словно вне нашей власти, как ни бейся, остается только вести себя прилично, и слава Богу, если это нам удается.

Справа от меня на постели лежит женщина. Вернее то, что от нее осталось.

Ей тридцать пять лет. Ребеночек у нее есть, ему пять скоро. Над постелью фотография – яркая красавица и чудесный малыш. Иконы.

Два года назад инсульт эту женщину убил, но не до конца. Все, что делали врачи, оказалось бесполезным, обездвиженная женщина начала иссыхать, а тело ее умирать частями. Она не говорит, едва способна приподнять одну руку, достает ею до рта и это может быть рефлекторно. В желудок у нее проведена трубка, через которую при помощи очень больших шприцов ее кормит мама. Еще трубка  у женщины в горле, туда тоже периодически что-то вливают. Нижней части тела у нее почти не осталось, а вот руки налиты, они еще молоды, и непозволительно белы зубы в постоянном оскале. Ее лицо похоже на лик смерти из фильма ужасов, она даже не стонет, но иногда хрипит и по ее щекам текут слезы. Мать рядом с ней неотлучно, сегодня пришли отец и сестра с мужем. Все они разговаривают с больной, гладят ее, протирают и смазывают кремом, это все длится часами. А она лежит застывшая, притянув одну руку к губам, хотя уже и не губы это, рука подрагивает и… все.  Мать во второй половине дня, а день она начинает в семь, и все ухаживает за дочкой, все разговаривает с ней, ложится на постель рядом, обнимает эти иссохшие ноги-руки, эти бедра как с фотографии Освенцима – девочка моя, доченька  моя, – и дремлет. Ночью она спит на полу, подстелив под себя кофту.

Иногда мать отлучается минут на пять – покурить. Бывает, что больная в этот момент начинает дрожать сильнее, и тогда надо бы к ней подойти, погладить ее по страшной руке. Еще вчера я поняла, что не хочу. Я не хочу подходить к ней, не хочу смотреть в страшное лицо с оскаленным ртом, не хочу произносить никому не нужные слова. Или нужные? Нет у меня ответа. Эти шприцы с пищей объемом в обед крупного мужчины вливают в желудок почти невесомого существа, а она пытается отторгнуть лишнее, и оно выходит через трубку в горле.

Я не говорю о мужестве родителей. Я не говорю о том, что рядом с тем, чего я лютой своей врагине не пожелала бы, большинство жизненных проблем кажутся постыдными за то, что к проблемам причислены. Я говорю о своем несовершенстве. А может и о недостоинстве. Вот об этом «не хочу», которое осознала еще вчера вечером. Сегодня, когда мама отлучилась, я подошла к больной, действительно почти мертвой женщине. Поговорила с ней, погладила, постаралась утешить, отцепила от поручня  ее иссохшую судорожную руку. Я говорила ласково и с ужасом заметила, что на неживом лице глаза … удивились, женщина, я специально не называю ее имени, поняла, что к ней подошел незнакомый человек.

Это, пожалуй, страшнее всего. Это самое чудовищное из рассказанного. Если потребуется, я подойду к ней снова, будет нужно, окажу помощь, ту, что в силах. Но я этого не хочу, продолжаю не хотеть, и только благодарю Бога за то, что научилась владеть своим лицом,  даже взглядом. И нет у меня ответов на вопросы «как надо», «что правильно», «в чем гуманность», а вопроса «за что» я уже давно не задаю и с этой глупостью к небесам не задираюсь. Любому есть «за что». Если подумать, так вообще удивительно, как всех нас тут терпят.

Исповедуюсь перед вами.

 

Tags: больничный дневник
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 40 comments