anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

Categories:

Нам легко слушать небо - 18

Сегодня последний фрагмент повести "Нам легко слушать небо". Эта повесть входит в состав книги "Марфа", опубликованной Питерским издательством "Геликон+". Поскольку за то, что издательство выставляет книгу в своем интернетмагазине, надо платить (как и за издание книги я платила сама), в перечне изданных произведений Геликона вы эту книгу не найдете (ибо для меня чересчур). Если вы хотите приобрести книгу "Марфа" в электронном виде, пишите в личку. За донейшен я пришлю вам пдф книги, в которой еще два произведения - "методичка" "Разбитый арбуз" и "Марфа", которою я считала повестью, но о которой говорят, что она роман о счастливой многодетной семье, ее секретах, тайнах и буднях.


Ночь одарила долгожданной прохладой. Постель моя изголовьем к окну, подушка на подоконнике. Так и сплю, будто гуляю на улице. Просыпаюсь − щеки горят, будто всю ночь по лесам бродила. А сегодня еще и ветерок легкий, не жарко, не холодно, в самый раз.
          − Хорошо-то как! Что же делать-то? Последний день. Может, кота помыть?
          − Зачем его мыть? Вон он весь в росе, утром вымытый.
          Последние дни в отпусках наших тут всегда сказочно хорошо. Словно край зачарованный все свои красоты представить на память спешит.
          − А что это к вам вчера батюшка?
          − Поговорить о жизни, поужинать.
          − Надо и нам позвать.
          − И правильно, благодати в дом.
          Птицы поднимают птенцов высоко, учат стайности. С березы в небо вся крона летит. Смотрю, только что поднялись птенцы, а уже толково строятся. Торопятся, век птичий короток.
          А когда я летала со стаей?
          Если было такое, то коротко. А посмотреть с другой стороны, так до сих пор с ней лечу.
          Вишню рано желтым пометило. Что ни ветка, кое-где листья зрелые.
   Вот созреешь одним в себе, а другим – никак.
          − Возьмите салата к обеду, да вот еще зелени.
          − А вам вот, попробуйте. Нам так очень нравится.
          Урчит, блаженствуя в тени липы, кот. А под кучей, рядом с диваном, точно так же урчит лягушка. Да и с дерева слышится: «Уррр, уррр».
          Мы, люди, такие разные, а ведь тоже порой в один голос поем.
          Поднимаюсь в дом, собираться пора. Старый холодильник с раскрытой дверцей гремит, роняя лед.
          И люди чаще сперва ударятся, а потом оттаивают.
          Грохнул большим куском льда и на время притих холодильник. Только слышна капель − размеренно, гулко.
          Вот без слез не оттаять и нам.
          Иду набрать воды. Мы воду цедим сквозь сито. Крепим его на ведро, сверху шланг. А из шланга летят в сито наросшие за жару водоросли, что в темноте под домом бурно разрослись, а теперь сорваны с мест гонимой насосом водой.
          Вот так, когда иным наполняешься, не забудь процедить.


          Откуда у мудрецов их мудрость? От лишений? От таланта? Или просто от неведомого устройства, которое подключает человека к чему-то, о чем нам только гадать?
          Вернусь и буду рассказывать, как мы тут жили. Придет ко мне кто-то, кто не был в этих краях, или кто побыл с нами, но коротко. Спросит:
          − Почему когда ты рассказываешь свои сказки, то не называешь ничьих имен?
          − Чтобы ты сам дал героям свои имена.
          − И чтобы я мог придумать, какие они, ты не говоришь об одежде и цвете волос?
          Собрать все, что знает живущий, затем все, к чему он стремится, и думать, и стоить догадки. Может, тогда сможем понять, что же такое он, человек?
          − А если я буду кому-то пересказывать твои сказки, могу я сказать, кто ты?
          Я размышляю. Там, где правят желания, даже самые искренние из них, вряд ли к мудрости подключишься. Она скрывает себя от тех, кто хочет кем-то казаться. Но если это неважно, и если внешняя жажда не выше желания истин, тогда мы имеем шанс. Все же мудрость я вижу безликой. Собранной из множества лиц.
          − Можешь представить путника? Увидеть, как он идет по дороге, что-то, наверно, в руках держит. И, может быть, с дальней стороны реки ему машет Старец, счастливой жизни желает…
          − Старец с согнутой спиной?
          − Бог знает, как выглядел Старец. Ты сумел представить героя?
          Кивнет, глядя перед собой размытым взглядом, и я тоже ему кивну, соглашаясь. Отвечу:
          − Таков он и есть.

          − Вы дела-то на закате не начинайте. А то погубите дело-то.
          − Какое там начало, когда отпуск кончается.
          − А как ваш кот в городе живет? Не просится?
          − В городе он не знает, что можно на улицу выходить.
          − Вот бы и нам иногда так.
          У соседей напротив злобная собака на цепи. Закатывается лаем, кто бы ни прошел мимо. Но приехали отдыхающие и выпустили своего пса – крупного тихохода породы мне неизвестной. Пес огромен, а хвост у него таков, каким был бы у этих размеров зайца, только цвет зимний. Идет пес, ноги как у коня, голову несет, будто она не на мощной шее, а на бушприте в штиль.
          Цепная собака заливалась лаем, а как увидела приезжего пса, так сразу поняла, что лучше молчать. Но и того мало − завалилась на спину. И вот жители дивятся, такая лютая собака, а поди ж ты.
          − И зачем оно надо?
          − А когда не знаешь, что бывает, так и душа не рвется.
          Пес лежачую обнюхал, завис над ней, а она и глаза закрыла, решила, что смерть пришла. Только он хвостом заячьим помахал и на конских ногах унес голову корабельную. Не могла природа такого создать. По всему гибрид.
          − Разве мы не все так живем, чтобы еще просить?
          − Вы-то нет, у вас, в городах, все что хошь.
          − Так я не про города.
          Цепная собака, не смотрела, а чуяла. Только пес повернул уходить, сразу давай пузо скрывать. Ушел, она свернулась калачиком, в три раза уменьшилась. Лежит и виной мучается.
          − И правда. Ведь не знаем же ничего.
          − Никто.

          Как прожили месяц, не ходили ни по грибы, ни по ягоды.
          Помню, был год грибной, ведра белых приносили люди, солили, сушили, варили, жарили. Белых тогда ветер по всему краю разнес, где не грибные места, и там проросли.
          Я нашла два подберезовика у дома. Два подберезовика и три волнушки. Срезать не стала. Волнушки надо вымачивать, а двух подберезовиков и на суп не хватит.
          Помню, только погрустила, а ко мне идут. И белыми делятся, так много белых было в том году, что угощали и ими.
          Вот и теперь соседи пришли, в который раз принесли дары.
          − Вам в дорожку. На зиму. Нас вспоминайте, когда кушать будете.
          − Хозяин, хозяин! – зовут мужа моего.− Зря ты водку не пьешь, сейчас бы твой отъезд отпраздновали. Бери хоть банки, не донесет хозяйка твоя.
          Август обещают теплым, а каким был июль?
          Обхожу участок. Улыбаюсь облепихе, киваю двухголовой вишне, глажу листочки малины. Кончиками пальцев касаюсь зеленой еще ежевики. Каменная пока. А уедем, выйдет солнышко и созреет она ребятишкам на радость.
          − Не пропустите ягоды, через пару недель их надо снять, − киваю через забор.
          − Да уж не упустим, не упустим.
          Крот подрыл черноплодный куст. Несколько норок вокруг как будто пробил перфоратором. Зову мужа, показываю.
          − И что? Предлагаешь залатать дыры? А кто говорил, что черноплодку девать некуда?
          − Я говорил, − шутя отвечаю, − я и сейчас скажу.
          − Так и не подсматривай за животным, пусть живет на свободе своей. Не опрокинет он твой куст.
          Вот уже и за кротом не подсматривай.
          Целый день напоследок гуляю. Дохожу и до сосенки.
          Вдали участка, рядом с могучей березой, несколько лет назад бросила семечко сосна. И стала на глазах подниматься. Но первые робкие ветки сосенка разворачивала в одну сторону. На той стороне, что почти граничила с березой, они получались истонченными, даже игл на них и то меньше росло.
           Сосенка быстро тянулась вверх. Похоже, хотела перерасти березу, вот тогда бы освободила место для кроны. Но сколько ни старалась сосенка, не удалось ей березу обогнать. Отчаялась она и пустила ветки однобоко. Так и выросла – всеми ветками на сторону.
          А береза не пострадала. Что была сосна рядом, что нет.
          Стоят рядом два дерева. Друг другу не нужны.
          А когда я, если был кто-то рядом, не развернула ветвей, не пропустила к ближнему света?
          Хоть тут никогда.


          И вот убраны в дом качели, закрыты окна дома, повешен на двери легкий, почти условный, замок. Это все для порядка, чтобы окна-двери ветром не разболтались. Дом наш почти невесомый, как из пустых спичечных коробков. Подойди, подопри плечом − и можешь переставлять стены.
          Набитая вещами машина урчит у ворот, обнимаюсь с соседями, прощаясь.
          −  К вам я теперь через год только.
          − А что дом закрыли влегкую?
          −  Скоро дети приедут, всерьез собираются.
          А округа преобразилась, воздух искрит, листья на деревьях поблескивают, птицы распелись. Между рек радуга в два коромысла – яркая, широкая. Пьет из рек слева и справа, глаза притягивает. Так и кажется, что земля себя напоследок во всей красе представляет, чтобы память покрепче взялась.
          − К травнице-то, слыхали, тоже детей понаехало. Так она ворчит, говорит: никак не дадут помереть. Уж было и не вставала, а тут поднялась, пироги печет.
          − Это да, чего ради них не сделаешь.
          Покряхтывая, машина ползет по дороге, то на один, то на другой бок переваливается. Тут тракторы дорогу бьют, земля мягкая, а дальше покрепче и ровно, вот еще потерпеть чуть-чуть.
          Кот тяжело дышит за спиной. Язык у него упал, кот сейчас как собака, которой жарко.
          − Ну, как он там?
          − Мне кажется, он плачет.
          Муж смотрит вперед, набирает скорость. А мне ни труда, ни гонки. Утешаю кота, любуюсь просторами неохватными. Вчерашний разговор по телефону вспоминаю.
          Они позвонили к вечеру и сразу позвали отца. Он сначала тихо сидел, слушал. Потом встал, заходил по дому, заскрипел половицами, в седую шевелюру руку запустил, волосы на затылке ершит.
          Дождалась, смотрю молча.
          − Дети новый дом поднимать надумали, − говорит строго, а глаза как в молодости.
          Я тогда только кивнула, стала дальше книги собирать, что с собой, что тут останется. Перекладывала и смотрела в окно, как будто хотела каждый листик, каждое облачко запомнить, раз ни тут не останешься, ни с собой не унесешь. И не остановишь время.
          А сегодня кажется, надо бы спросить. Что там дети решили, как все будет. Думаю о своем вопросе, смотрю в окно, облаками любуюсь под куполом.
          − Они еще и обставили все так, знаешь, что и возразить было нельзя, − муж почувствовал, начал сам. – Вы, говорят, сами нас учили, что человек не может на месте стоять. Говорили, он или вверх тянется, или вниз ползет. Это ваши слова − если человек не строит, то разрушает. Вот, говорят, мы и решили, что латанием не обойтись. Довольно, говорят, дом разрушать, мы не так воспитаны.
          Облако впереди – то ли лошадь, то ли собака. Бежит, передними ногами бьет по синей тропе, и от бега ног почти не видно становится. Или у меня расплывается взгляд.
          − Так и сказали?
          Смотрю − кивнул. Рулит молча.
          И правда, думаю, что это мы. Разве нам не по силам? Вон, все вокруг обновляется. А мы раз говорили правильно, надо и делать правильно.
          Хватит нам разрушать.
          Пришла пора новый дом строить.          
   
Tags: Марфа, Нам легко слушать небо
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments