anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

Categories:

Нам легко слушать небо - 14

Предыдущие записи здесь.

Ночью минувшей на небе ни звезды не нашлось, все тучи съели. А поутру солнце палит, и роса ранняя втянулась скоро. Вышли на улицу – сухая трава! У соседского дома свинья под забором валяется да о колья почесывается. Огромная, пятнистая свинья.
Глядь, облака, и те разлеглись окатисто. То ли ветер подует, то ли тучные подушки разбросали свои перья, вот они никак и не долетят до пристанища. Потерялись пушинки, как птицы построились – дом искать.
За дальним забором – дикие цветы по всему полю. Поднялись на глазах, расцвели малиновым цветом, колючками раздались. Смотришь, удался наряд репейника, но не возьмешь в руки, не принесешь в дом – шипы.
Если идти по тропинке, услышишь, что поле гудит. Присмотришься – шмели: крупные, утробистые.
− А раньше, помню, все пчелы летали. Теперь почему-то их нет.
− Так пасек не стало, который год пустуют места. Тогда же и кур перевели, от пчелок, вишь, отказались, хоть и разбирали мед в три отжима.
− Почему так?
− А руки опустились, устал народ. Вот, помедлил немного лет, передохнул. В иных местах с земли урожай не всяк год берут, утомляется плодоносить земля. Как тут не замориться людям? Теперь, смотри, и стада крупней, и вон за тем поворотом в деревне первая пасека. Там и шмели, и пчелы. Но шмелей уже меньше.
Слышу:
− Значит, все временно? И снова будут стада и куры?
− Будут, как не быть. И пчелкам работа найдется, люди-то, вон, заскучали уже. Да и поля у нас с клевером такой дают мед, хоть одним им держись.
− А вот эти цветы?
− А эти с горечью, как полынь. Иные люди так же, смотришь – красиво, а лучше в сторонке стоять, не приближаться.
− Зачем нужны цветы бесполезные? Вот сейчас на Косьму с Дамианом как раз все луга-то и выкосят.
− Косить пора, правда твоя. А людей бесполезных мало ли? У Бога спроси.
− Кто это тут бесполезный? А до него дозовешься, до Бога вашего…
− Ромашковый мед не бери – пустоват. А спросить попробуй. Говорят, отвечает.


Ветерок задышал, и надулась парусом паутина в высоком углу. А потом закачалась, затрепетала, пришла к ней буря паутинная.
− Ты пауков не трогай. Уедешь, а им все сначала начинать.
− Людей так же жалеешь?
− А что люди? Все то же самое. Они для себя, а кто их сметет, тот враг.
− Говорили, будет покос. А вон там, за рекой, смотри, какой луг.
− То не луг, то поле. Оно под овсом стоит. Овес сейчас в полроста всего. Расти и расти.
Ни дня без дождя. Сыреет округа. Неподалеку дом так же дыряв, да еще и пол провалился, в землю утянуло. Зато крыша крепка. Земля там холеной была, пока хозяева не ушли.
Жили себе, корову держали, что ни год, теленка откармливали – детям на зиму мяса впрок. Дети в городе зажили по моде, там-сям купят, а с мясом возня. Плакали старики.
− Ты, когда тебе бабка или дед старье суют, бери, не обижай. Дать детям – всегда радость, а что у них еще?
− Очень надо хлама ихнего! Буду старым, ничего не запасу, пусть мои дети сами.
− А что лучше, совать старье ненужное или вообще ничего не давать детям?
− За старье тебя потом добром вспомнят, когда сами начнут. Совать, значит. Ничего не дашь, тебя и вспомнить нечем.
− И как теперь с домом?
− Теперь умрет.
− А старики что?
− Как не стали дети с огорода брать да мясу радоваться, так и померли один за другим.
− А дети?
− Что дети. Решили: час пришел. Сами состарятся, теленка заведут. Для своих детей.
− Так сказали?
− Еще не знают.
− А что у вас конь головой трусит? Да вон, будто в небо заглядывает.
− Это к дождю.
Льет мелкий дождь, ветер сильнее дует. Вороны все клювами на закат повернулись. Солнце садится в облако. Пауки скорбят по своей добыче − плохо оплели. Пустая качается паутина в углу, дырками темнеет. Мертвыми улетели мухи, рассыпались в пыль, летя.
Людская цена иным припасам.


Участок во впадине, а за ним, на взгорке, − поле. Если стоять рядом с домом, то кажется, будто стадо коров бредет по кромке сетчатого забора – как в детском театре кукол. Горячее солнце и холодный ветер спорят между собой о настроении жителей деревни. Греться под солнцем людям или от ветра одеться теплее?
− А как полоскать белье?
− В трех водах, воды не жалей. А потом под ветер на солнце.
− А если солнца не будет?
− Ветер высушит.
− Ага, мне мать тоже так говорит: «Друг не научит, так враг научит».
− Это ветер, что ли? Нашел врага.
Приложишь после к лицу полотенце, да так и стоишь, дышишь. Оторваться не можешь − вдыхаешь ветер.
− Видишь, дует куда? К реке. А облака как плывут?
− От реки.
− Раз поверху против ветра плывут, Опять к дождю. А на Авдотью дождь, все сено сгниет. И чем не враг?
− Мудра твоя мать.
Кот засел в кустах, всем вниманием на птичку. Птичка юркая, кот неповоротлив, а веток – чаща, не добраться никак. Но инстинкты сильны, и кот ломится за трясогузкой неуклюже. Наблюдаю.
– Вот они с котом носятся, иные с дитем не так.
– А что с них взять, они ж городские. У них на четвероногую живность в душах нехватка, как у нас на артистов.
− Тоже мне, заскучал. Артистов ему.
В другом кусте воробьи. Снова, заблудившись в ветках, кот приманивает клещей. А сторонний воробей трещит без умолку, как спортивный комментатор, предупреждает своих: «Центрфорвард застрял посередине поля!».
Соседи тоже нас обсуждают.
Клещ наконец поймал свою добычу. На смерть себе поймал, как бывает порой. Глажу кота по холке и чую. Не успев сообразить, выщипываю еще пустое брюхо клеща, но голова его остается внутри. Не выдавишь, хоть кот и терпит, только бьет задней лапой. Помучила и перестала, бесполезно, теперь надо просто ждать. Оглаживаю, утешаю.
− Ты мой муррр, − воркую я, − ты муррр, ти-муррр, тимуррр…
− Вашего кота зовут Тимур? – дети из-за забора.
− Точно, − киваю с серьезным видом. – Тумур Гурган.
− Раньше говорили иначе. А теперь курган какой-то.
− Ваша правда. Какой, неведомо.
– Может, он у вас волшебный?
– Может. Да, мы в него и правда, как в природу, смотримся.
− Это как?
− Так. И потом, когда мы в городе, рядом с нами живет утраченное.
− Так это же в городе! А тут?
− А тут в нем наша любовь.
Что это за крохотные зеленые птички меньше воробьев? И так у них все слажено, так изящно − и взлет, и посадка.
− А как же он теперь с клещом? – спрашивает тот, что говорил о друзьях и врагах, самый любопытный.
− Высушит и вытолкнет, организм молодой, справится.
− А вы говорили, на него клещ не сядет. Да только сел.
Снова с фермы запах молока. Накатывает тугими волнами, вдыхаю, дыхание задерживаю.
Сказочно.
− Лучшим заграничным средством обрабатывали, потому и говорили.
Так я всегда, во что верую, то и исповедую.
– Жаль, травница слегла, а то набрала бы вам травки, помазали бы, да и вышел клещ.
– Слегла?

Ночи такие густые. Завершив дела, вряд ли уже стоит разгуливать по дорогам. Того и гляди, упадешь, споткнешься о кочку и провалишься в канаву. А утра разряженные, матовые – так и манят. Воздух подрагивает, мешается с туманом. Так и кажется, что невидимые руки сливают свои волшебные составы будущего дня в огромную чашу неба, и они смешиваются, медленно заворачиваются в прозрачные спирали.
Молодой народ еще спит, подергивает во сне лапками собачка, даже кот, едва приподняв голову, снова расслабляется, проурчав. Глаза его заволакиваются пленкой. Никого не тревожит, что я ухожу.
Через поле короче, но слишком уж росно. А дорога так и кажется, что проглотит ноги. Туман стелется по земле, скрывает от подслеповатых глаз изрытую землю. Иду, щупая шаги.
Шумным дыханием обдает спину огромный пес, бегущий явно по делу. Не успеваю испугаться, а он уже исчез за поворотом к кладбищу. Вот и дом травницы.
– Как же вы теперь будете?
– Что ты, милая, все «выкаешь», так ли между нами много лет… Буду сколько велено, как не быть. А ты что? Продолжения ждешь?
− Принесла вот пудинг рисовый.
− Добро. Сразу и съем.
Сажусь, а она рассказывает:
− Помню, как приехали мы в город, встретила нас подруга мужа моего – из дальней его родни. Мы вошли, оглядела она сорванцов, мой живот, засмеялась, потом покрутила пальцем у виска, сказала городские слова. Это получилось так просто, что я тоже улыбнулась в ответ, поздоровалась. С тех пор мы были – не разлей вода. Она мне с детьми помогала, я лечила ее травами, а уж позже, когда говорить стала, наши сибирские истории рассказывала. Но самое главное, слушала я ее рассказы, и она говорила, что у меня есть способность слушать, и что какую бы глупость она мне ни поведала, всегда себя чувствовала так, будто делится главным откровением жизни. Мы стали как сестры и даже ближе. Хороший пудинг, смотрю, с изюмом.
− Кушайте, кушайте.
− Дети мои росли нелегко. Мальчишки народ упрямый, пока маленькие − все к матери, а как вырастут, женщину слушать не хотят, им уже курица не птица. Отец завяз в своих схемах, и вот однажды наш старший крепко выпил и ввязался в драку. За мной прибежали, бьют твоего во дворе, говорят. Я понеслась в чем была, хорошо хоть в штанах городских, не в платье, а то как бы мне подниматься? Смотрю, а их четверо на одного, и бьют его ногами, а он уже не шевелится. И вот тут, единственный раз в жизни, когда Духу-то вроде прохода через мою душу быть не могло никак, я при людях и поднялась. Да так высоко, как прежде не случалось. Взлетела прямо над ними, и сверху словно запела. Это я так хотела закричать, но голос наружу вышел и вдруг расширился, как будто вместо меня целый хор. Архаровцы эти подняли головы и обомлели. Я же оставалась над их головами, и голос сначала расширялся, а потом стал истончаться. Тогда они заорали страшно, морды руками позакрывали и бежать. Мой голос сразу завершился, я опустилась медленно, как будто только и делаю, что поднимаюсь. Склонилась к нему: «Жив, сынок?».
Это ли его перевернуло, побои ли надолго запомнил, а вот не пил он больше. Первые-то годы вообще в рот не брал, а возмужал, так в праздник позволял рюмочку. Да и то чтоб не отличаться.
− А вы-то поднимались потом?
− «Вы-то». Мирно все потом шло, а к чему себя попусту к небу цеплять? Хоть и не от меня это все, а теперь-то я так думаю. Час настанет, так и подымусь, куда денусь. Жила, привыкла, не удивлялась, да и вообще ни разу не помню, чтоб другого желала, чем то, что пришло. Старший-то мой с тех пор мне во всем помогал. Так вот прожили мы жизнь.
− А теперь они где?
− Да кто где. Приедут вот, раз так. Да лучше б не ехали.
− А муж?
− Помер. Какое мне потом было небо. Ты вон там, на столе, траву возьми, насыпь по углам, как придешь.
Притолока низкая, взялась рукой – порог переступить. Окликает.
− Ты, если что, не тушуйся. Подняться не секрет, стоять работа. И навестила ты меня не ради клеща. А клещ отгниет.
Дорога обратная в растекшемся мареве, день раскрывается обещаниями. Иду, словно подарок несу. Рада, что руки пусты, в кармане пучок травы. Разве что не припомню, когда о клеще рассказывала. Порой язык так и бредет впереди памяти.

Здесь продолжение
Tags: #яостаюсьдома, Марфа, Нам легко слушать небо
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author