anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

Category:

Нам легко слушать небо - 12

Предыдущие записи здесь.

Кот упорно стремится к выгребной яме. Но мы начеку. Поднимаем его и, несмотря на протесты растопыренных лап, несем прочь. Делает вид, что забыл, участок обходит и снова туда – к запретному.
− Смотри, какой у него взгляд! Как будто хочет сказать: «Это еще что за фикус у меня на дороге?»
− Какой же ты фикус? – смеясь, мужа спрашиваю. – Ты ему ангел-хранитель.
Выгребная яма в дальнем углу участка, вокруг нее трава стоит по пояс, специально не выкошена. Кот считает ее забором и ходит вдоль, тропинку ищет. И вдруг прыжок – и он в зарослях травы. Еще шаг − и окажется рядом с целью.
Тут и муж совершает прыжок. Полегла трава от его вторжения. И вот уже орущий любимец изымается из зарослей за шкирку.
Думаю: когда мне препятствовали некие силы, а я упорно стремилась к цели?
Вспоминать не надо.
А когда, обведя вокруг пальца своего Ангела-Хранителя, я все-таки оказывалась в выгребной яме?
Что говорить…
− На будущий год забором обнеси? – скорее спрашиваю, чем советую, и муж кивает.
− Уже тоже об этом думал.
Вдруг вижу такое, чего на картинках полно, а в жизни ни разу не встречала. Еж тащит на спине засохший сырник, отправленный утром на помойку – в стог сена.
− Держи кота, − шепчу, − дай полюбоваться, а то сейчас опять начнут друг на друга фыркать. Такой гордый еж!
И думаю: а я когда несла домой чье-то ненужное и удаче радовалась?
Старый разлапистый куст черноплодной рябины крайними ветками лежит на земле. Решили облагородить, срубили те ветви, что полегли. Глядь − а внутри гнездо! Теперь муж вокруг куста частокол городит, вон, руки занозил, и все для того, чтоб кот не влез, чтоб не нарушил птичье счастье.
Когда я ломала, а потом не знала, как выстроить?
Ну, тут и думать нечего.

Солнышко ушло за облако, кот встряхнулся, пустил по спине волну и занялся другим делом.
Другое дело – еще одна несбыточная мечта: попасть в хозяйственный двор. Там столько всего неисследованного! Поэтому он туда и стремится. Но там и опасного не счесть. Вот мы вход и стережем.
На несколько минут ухожу в дом, и вдруг крик – муж меня вызывает. В голосе возмущение – кот все-таки проник в хоздвор! Раз в выгребную яму не пустили.
Спускаюсь вниз и наблюдаю гонки с преследованием. В хозяйственной пристройке что ни шаг, то преграда. Я в этот мир не погружаюсь, там властвует мой запасливый супруг, отчего передвигаться без риска для жизни внутри невозможно. Муж и сам это понимает, поэтому ворчит на кота и грозит ему дубинкой.
− Сейчас поймаю, шкуру спущу! – лютует тот, кто только что спасал птичье гнездо и вообще всю жизнь проработал спасателем.
Думаю: а когда я была в роли домашнего любимца? И меня осыпали ласками и дарами, покуда мне не пришло в голову открыть запретную дверь?
Неповоротливый мой муж исполняет роль строгого смотрителя. Он никак не может справиться с задачей и свирепеет. Иду утешать – пора и мне поработать спасателем.
− Давай я его достану.
− Ты там убьешься!
Наклоняюсь под стремянкой, огибаю какую-то железную конструкцию, перелезаю через ящик и вижу ошарашенного кота. Он явно ушам своим не верит – никто в этой жизни с ним таким тоном не разговаривал.
− Иди сюда, мой хороший, − зову его, хоть и знаю: бесполезно, не сдвинется с места кот.
Впрочем, не двигается – это хороший знак. Если кот не удрал, значит, позволяет себя достать. И я его достаю, а потом с трудом прежней дорогой возвращаюсь обратно.
Сердитого мужа целую, а кота уношу в дом и даю ему свежих лакомств.
Хорошо, что я не домашний любимец.


Говоришь просто, но сбиваешься и взлетаешь. И вот паришь вопреки земному и принятому, влечешься, несмотря на условленное.
Хмурилось, хмурилось, вдруг – раз!− закат. И вспыхнули кроны, засияли каждым листом. Тут и объем, и полнота, и прозрачность. Каждой травинкой навстречу уступающему солнцу отзывается земля. «Ты покидаешь нас, − поет живое, − и придет ночь, потому что нам никак нельзя без ночи. Но сейчас ты еще с нами, и эта песня в твою честь!»
Звенит еле слышно, трепещет. Звук, словно крылья бабочки, будто летящие зонтики одуванчика, кружащиеся семена. Торжественность и скромность в преддверии тишины.
На соседнем участке – пропеллер, прилаженный к высокому шесту. Замер, не колыхнется. У облепихи одна ветка ходит: вверх, вниз, вверх, вниз. Ни птички на ней, ни жука покрупнее. Живет ветка – сама себе правило.
От земли тянет холодом, нижней водой. Той самой, что тяжелит крылышки мошек, чтобы ласточки низко летали. Трава полегла, изломалась, приткнулась.
− Где бы хлебушка добыть, не одолжите?
− А берите, у нас с запасом.
− За сколько?
− Так берите, хлеба много.
− Так нехорошо. Неправильно.
Смотрю из-за забора – одна идет к другой, пакет прозрачный в руке, в пакете желтое.
− Вот вам за хлеб, городские, принимайте, чтобы не в долг.
− А это что за такое?
− Зверобой на росе собранный, в нужный час. Пейте, чтоб животом не маяться, мы тут отродясь пьем, хворобы у всех разные, но чтобы животом – ни-ни.
− Спасибо! Только вот непонятно: почему просто так нельзя дать, если много?
− Дать-то можно, брать не след. А если взял, себе запомни, чтоб надежней вернуть.
− Почему же?
− Когда много в долг, ум сначала ничего, а потом помрачается. Туманный становится, глядь – а ты ему не хозяин уже.
− Так получается, это мы хозяева умам нашим?
Лучи уже удалившегося за горизонт солнца высвечивают розовым другой берег реки. Река словно блеклой накидкой покрывается, а небо, наоборот, сияет, переливается перламутром, от синего до розового, с желтым, с рыжим, с золотым.
Летят по небу воздушные шары праздничных дней. Умы правят своими людьми, а небо светится и ждет ночи.


В тот год она шла по дороге, стократная жена, коварная и внезапная, как любая стихия. О ней говорили, что мужей она сменила, сколько иной прожил дней. И с каждым венчалась, каждому присягала. Она шла, широким подолом стелила по дороге, а пыль не смела взметнуться, вздувалась клубами поодаль, шлейфом парила, как бы и не от нее.
Листья деревьев разучились в тот год блестеть, матовые, словно пудрой покрыты, они сворачивались − прозрачные, хрупкие. Думалось: доколе им так, без перемен? Или вышли сроки?
Она или шла, или стояла; о ней говорили, что наступила, измучила тесной пристрастностью, извела. Тщетно в поисках перемен поводили глазами люди по мглистому горизонту.
Молодые женщины переговаривались, руками держались за бока, локти отводили назад, грудь расширяли, чтоб больше воздуха удержать. Чуть откидывались назад, казалось, качнутся и упадут, но нет, даже в ту пору толкни − не собьешь. Эта земля, этот воздух, молоко этих коров всегда придавали ногам особенную крепость.
− Что там с колодцем?
− Пустой.
− А дальний?
− Брось! Только с реки телегой. Даже дно растрескалось по низам.
Это который же был год? Сейчас не вспомнить, цифры из памяти вышли, вкус и запах гари остался.
Она шла и сжигала живое, жара того страшного лета, сманивала старых и зрелых, тех, кто еще и не думал умирать.
Теперь о ней вспоминают тихо. Понижают голос.
− Разве обильные дожди – наказанье? Ничего, что помидоры поела фитофтора, эта их, помидорная, ржа. Да больше бы не было горя. В то-то год, помните, вообще все пожгло – и ботву, и клубни, и корни.
− Почему одно крайнее? То горит все в округе, а то вон тонет…
− И не жалуйтесь. Смотрите, с этим не шутят. Скажешь «плохо» – и скоро узнаешь, что это слово значит. Не то, что ты думал.
− Выходит, уж не посетуй! Да вам лишь бы приметами потрясать.
Небо влажное, распущенное. Солнце появится, напомнит: «июль», подмигнет, да и прочь. Прокричат птицы, пронесутся низко и вот оно снова – темнота, лиловость, неумеренность. В земле ноги вязнут, по щиколотку уходят в почву.
− Так разве ж это примета, что посетуешь, и хуже станет? Не примета это – закон. Как за зимой весна.

Здесь продолжение
Tags: #яостаюсьдома, Марфа, Нам легко слушать небо
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author