anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

ПОБУДЬ...

Я позвонила в дверь и долго ждала ответа, но не дождалась, и позвонила снова. Еще минуты три, я вынула из кармана ключи, которыми не пользовалась ни разу, и аккуратно открыла дверь:
- Папочка?
Тишина. Я окликнула снова. Сердце не упало, но глаза что-то застило. Я прошла по небольшому коридору квартиры и увидела его.
Повязанный фартушком, со следами пролитого на груди, мой папа ужинал...
- Здравствуй, доченька. Я снял слуховой аппарат, извини.
Я уселась напротив. Уже давно я старательно отвожу глаза от этой беспомощной картины, но взгляд возвращается, потому что нужно не пропустить, как больно бы ни было, ведь это мое сокровище, мой опыт и моя память: папа ест как младенец, все его члены утратили синхронность, руки, покрытые крупными пигментными пятнами, дрожат, рот открывается намного раньше, чем ложка с едой отделяется от тарелки... Нижняя губа повисает треугольником, она подрагивает тоже, под подбородком мешочек из кожи немного сместился на бок, крупные уши, в которых кажется хрящики растворились, белоснежный нимб из прозрачных седых волос над головой...
Что с нами делает жизнь... Папочка, родной!

Приходит папина жена. Она тоже немолода, но в сравнении с ним кажется девочкой. Красивой, встревоженной девочкой, которую чем-то напугали.
- Как ты, Люконька? Все хорошо? Давай я помогу тебе встать?
- Я сам! - упрямится он и смеется, поглядывая на меня. Мне в это время кажется, что какое-то невесомое облако проплывает над головой моего родителя. Облако задерживается, словно проникает внутрь головы и светится оттуда сквозь сморщенную кожу.
Жена снимает папин фартучек, оглаживает руками грушеобразный торс, стряхивает крошки. Папа поднимается медленно, ноги его до конца не разгибаются. Медленными шагами он идет в ванную, верная подруга помогает ему. Он входит внутрь и просит прикрыть дверь - зубы это интимно, их нужно промывать в одиночестве.
Путь обратно.
- Я сам! - как ребенок папа отбрасывает руку жены, маленькой восьмидесятилетней женщины, у которой он и в самом деле единственное дитя. Она смотрит на него тревожно и обращается ко мне.
- Ты ничего не замечаешь?
Кроме этого облачка, ничего. Но облачко в самом деле проникло, и наверно от этого какая-то нездешность концентрируется и поглядывает на нас через папины глаза, через кожу его щек, слегка розовеющую несмотря ни на что.
Он аккуратно переступает порог комнаты, идет к креслу на колесиках, снова отодвигает руку жены и садится, едва не промахнувшись. Мы утираем внезапную испарину.
- Усрусь, но не сдаюсь! - хулиганит папа и посверкивает глазами, он всегда позволял себе подобные штучки, но все теперь иное, его лицо удлинилось, и глаза, обращенные на меня, глядят сквозь. Или мне это кажется...
- Правда последнее время чаще случается первое! - шутит папа и ждет аплодисментов, но отвлекается, заметив, что партия в шахматы на компьютере не доиграна. Он разворачивает кресло и словно просачивается за монитор, куда-то в Алисину страну чудес, где ему теперь комфортнее, чем здесь, снаружи. А я смотрю в его спину и пытаюсь постичь то, что живому человеку постичь практически невозможно.
- Папочка! - окликаю я через некоторое время, и он медленно и не сразу отрывается от монитора, но взгляд его блуждает. - Дорогой, я привезла тебе наматрасник. Давай попробуем полежать?
У папы давно и безнадежно больна спина. Впрочем, давно и безнадежно болен весь его организм, это старость, древняя, неминуемая и немилосердная. Но спина - особый случай, так же как и сосуды, которые слипаются, словно сделаны они из пересохшей резины, едва надавишь слегка на любой участок тела. Стоит папе лечь, как кровоснабжение у него нарушается, ноги начинают терять чувствительность и отниматься, а те их участки, которые еще сопротивляются, борются с недугом с такой болью, что просто полежать и отдохнуть мой папа теперь не может. Врачи говорят, что нужно спать на жестком, и папа, привыкший всю жизнь верить тому, о чем говорят, каждую ночь подвергает себя пытке.
Не случайно стариков прежде укладывали спать на перины, пыталась я уговорить упрямого своего родителя. Папочка, говорила я, тебе нужно пуховое гнездышко, в котором ты мог бы ...висеть, а не лежать... И думаю: как в утробе.
Наматрасник, который я привезла, далек от совершенства. Он не пуховый, внутри у него всего лишь латекс. Но все же с ним папино ложе становится чуть милосердней. С трудом наш "Сам-Сам!" укладывается, и вот мы сидим у него в ногах: дочь и жена. Папа, лишенный своего монитора, принимается тихо рассказывать все, о чем помнит. Это старые анекдоты, мы слышали их миллион раз, папа каждый раз убеждается на всякий случай, знаем ли мы, о чем пойдет речь, но ответа больше не слушает. Порой слипшиеся странички памяти вдруг разойдутся ненароком, и папа послушно считывает то, что прежде перелистывал, и вот сегодня откуда ни возьмись новая история. Мы узнаем, как в далеком тридцать восьмом году папе и его другу предложили подзаработать. И как они вдвоем приехали в институт Бурденко,  прежде он назывался  Коммунистическим институтом. С добровольцев взяли огромное количество подписок, а затем провели над ними опыты.Вдвоем они лежали в отдельной палате с отличным питанием и бутылкой вина в день, а взамен им на открытую кожу и через ткани капали иприт. Без одежды. На рубашку. На пиджак. На студенческое пальто... И проверяли, насколько быстро маслянистая жидкость проникнет через ткани, достигнет тела и какие разрушения произведет. Я впервые слышу, что ожог на папиной ноге именно от этих опытов. Папа рассказывает, как мучились они с другом, как долго нестерпимо болели и зудели пораженные места, как ни за что не проходили язвы, как волдырями вспухала кожа от случайного прикосновения руки...
Глаза рассказчика блуждают где-то намного дальше, чем первая половина прошлого века. Я понимаю, папа не видит нас, он словно бредет по извилистой дороге своей судьбы и оглядывает села и полустанки, узловые станции прожитой жизни. Я слушаю и думаю, какое множество историй уносит он с собой. Уносит, потому что слишком тяжелая память придавила их своим весом, и нет уже ловкости ни в его руках, ни в извивах мысли, чтобы извлечь наружу эти крохи, которые для нас настоящие драгоценности.
Папе немного легче на наматраснике, и я радуюсь, что хоть чем-то могу его облегчить. Впрочем, слово "радость" не совсем то, что я чувствую. Это - легкий кивок самой себе. Что еще я могу? Хоть это.
Я понимаю, что вершится. Мой папа словно растворяется в воздухе, это свечение, которым пронизано его лицо, оно не отсюда, и сам он уже не здесь, я вижу и ощущаю это растворение, и не боль моя сопровождает его, а чувство, похожее на наркоз. Мне кажется, еще немного, может быть минута или две, и под языком у меня разбегутся эти колючки, за которыми небытие. Мое небытие. Как дочери. Потому что, уже почти не беспокоя землю шагами, мой папа уходит.
Монитор и партия шахмат снова поглотили его внимание. Я смотрю ему в спину, она неестественно пряма, ссутулиться папа уже не в силах, его спина скована неизбежностью. Палец его неловко выворачивается и нажимает на случайную клавишу. Комната наполняется громкими звуками симфонического оркестра.
- Клод Дебюсси, "Послеполуденный отдых фавна", - шепчет папа, не отрывая глаз от шахматных фигур. Ему снова все равно, один ли он дома или за его спиной мы. Я и верная подруга моего папы, мы знаем об этом обе. Потому что он уже оставил нас за спиной.
- Как ты думаешь, он не очень устанет, если я разобью гостей на несколько групп? - шепотом спрашивает жена папы, хотя вполне можно голос не понижать, папа почти полностью потерял слух, он реагирует только на громкую музыку, которую, как живую, любит.
Через две недели, на Покров, папе исполнится девяносто два. Год назад он был с нами, ему хотелось знать, что происходит, еще и сейчас можно его растрясти, заставить себя слушать... Но каждый раз физически ощущается, как трудно ему обернуться, остановить свой уходящий шаг, исполненный величия, чистоты и детства. Нам ли не помнить о том, как порой эгоистичен человек, как цепляется он за перильца статусов, условностей, мистических должествований...
Светится серебряный венчик волос над головой моего папы. Я понимаю, что тревожить его не нужно, он счастлив там, на своей возвратной дороге, где его окружают мир, приятие и где он может САМ. Я подхожу к нему и аккуратно обнимаю узкую спину. Я не плачу. Я только думаю: "Побудь. Еще немножко побудь, папочка. Если это тебе не слишком трудно. Я очень тебя прошу."
Tags: миниатюра, я живу на втором этаже
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 49 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →