April 7th, 2010

Мечта

ОЧНАЯ СТАВКА С БОГОМ

 

 

 

 

          РЕЦЕНЗИЯ   НА   РОМАН   АННЫ ГАЙКАЛОВОЙ    "ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ"

 

22 буквы иврита, восходящего к эпохе царя Соломона, соотносятся с 22 главами романа Анны Гайкаловой «День девятый»…

 В  "Каббале" каждая буква имеет мистический смысл. Иными словами, каждая из 22 букв представляет собою то или иное свойство. А это уже – ключ для трактовки текста и поиска в нем скрытых смыслов. А как же иначе – ведь в романе непременно должен быть скрытый смысл – иначе какой же это роман…

Согласно принятым литературоведческим определениям, роман уделяет основное место изображению человека в совокупности со сложными жизненными (социальными, историческими, психологическими и др.) факторами. Наиболее привычным для романиста является обращение к чисто бытовым заботам своих персонажей. Роман всегда предлагает читателю развернутое в цельном художественном пространстве действие, а не какой-то один эпизод или яркий момент.

Ну что ж, в этом отношении все вроде бы в порядке – около 600 страниц, которые я прочитала, предлагали и отсылки к разным эпохам истории нашего великого и могучего Российского государства 20 века, и повествования о  различных персонажах и перипетиях их судеб. И эти персонажи, как планеты Солнечной системы, образовывали стройную структуру, каждая из частей которой явно или тайно притягивалась к своему любимому светилу-повелителю.

Таким светилом в «Девяти днях» предстает некая Соня – дочка отца-еврея из интеллигентной семьи с репрессированными предками и русской матери-инженера, отличающейся немалыми профессиональными амбициями и упрямым характером с зачатками советского феминизма.

Соня действительно подобна солнцу, которое не только инициирует жизнь на Земле, но и может всколыхнуть ее до оснований своими нежданными-негаданными вспышками:

«Соню иногда так и  называли - то тайфуном, то цунами. Но именно рядом с ней, неугомонной и безудержной, которая, несмотря на пышные формы, все время создавала вокруг себя ветер,  Белка чувствовала себя,  как будто в мире вообще нет несправедливости».

Белку – одну из подруг Сони – можно сравнить, как и иных «второстепенных» персонажей, не с планетами, а скорее с кометами, которые мелькают на страницах романа своими хвостами и довольно скоро исчезают, сыграв свою роль и расцветив космос текста своим ярким появлением, добавив необходимые штрихи  к этому эпическому полотну.

Все сюжетные линии завязаны в один тугой узел, распутать который, однако, не так уж и сложно. Если тщательно проследить, куда ведут нити этого клубка, то может сложиться впечатление, что повествование гладко ведет в некую определенную сторону и триумфально доставляет к финишу книги.

Впрочем, правда ли главная героиня – это Соня, та самая Соня, которая то басшабашно гуляет с друзьями, поет под гитару и ведет свой бизнес, то предается молитвенному исступлению и мистической аскезе, предсказывает будущее, самоотверженно воспитывает и выхаживает пятерых детей, ежедневно вопрошая высшие силы?.. Ведь если посмотреть на роман из несколько иного ракурса, то главным действующим, но незримым звеном романа оказывается – Бог.

Соня – на первый взгляд, казалось бы, простая, «слишком земная» женщина, говорит с Богом почти запросто, чуть ли не фамильярно, на «Ты», обращаясь к нему постоянно за советом – как выдать замуж дочь, как накормить детишек или вылечить внучку-младенца.

«Соня посмотрела на Образ.

 - Ну что, Любимый? – сказала Соня  Ему -  Опять мы  с Тобой  за старое?»

«Вечером  Соня повернулась к Образу, посмотрела Ему в глаза и покачала головой. «Ну, Ты даешь»,- беззвучно сказала она. Впервые ей захотелось Ему улыбнуться».

 В бессмертие души верят многие, как и в то, что бессмертные души должны где-то пребывать. Кроме того, речь, видимо, должна идти об устройстве не «физического», а духовного мира. В этом случае роман может восприниматься как развернутая метафора.

Да и вообще – что это за роман такой? И можно ли его втиснуть в прокрустово ложе какой-нибудь определенной традиции. Например, реалистической? Вряд ли. Хотя язык автора достаточно  прост, или традиционен – Анна Гайкалова придерживается некоего «среднего стиля», в котором порою встречаются не совсем правильные, литературно выстроенные, а то и вовсе неудобоваримые фразы, что, при желании, можно считать и данью разговорной речи.

Но что касается реализма… Есть в романе, например, глава под названием «Никогда бы не подумала», где речь ведется от первого лица – умершей матери Сони, которая, находясь уже за пределами видимого мира, пересматривает свои «уроки» на земле и Земле и приходит к выводу, что не очень-то успешно прошла эту школу. Она постигает, что стыд – главное чувство, которое вело ее по жизни. Каждый сюжет ее судьбы по мере вглядывания в него теряет значимость, и остается важным только одно – любовь, которую она отдает, уже буду в царстве истины, живущей дочери: «Лепестки с этими сюжетами становились похожи на крылышки высохшей бабочки, с которых облетела пыльца».  «Как мало остается в конце концов того, что действительно имеет значение. А жизнь кажется такой перегруженной». «Эта синусоида рождений и смертей должна охватить все сущее, прежде чем она, как змея, созреет и захочет сбросить кожу для обновления».

А может, это роман эзотерический?

Недаром в нем запросто пересекаются орбиты судеб живых и мертвых, реинкарнируются друг в друга персонажи, нередко мелькают слова эгрегор и холодинамика, к приемам которой так часто прибегает в своей жизни Соня и ее дети. А Берта, рано умершая мать Сони, оказывается в следующем рождении приемной дочерью той же Сони, взятой ею из детского дома. Подается это вполне конкретно, как уже состоявшийся и явный факт, правда, недоказуемый рационально, но точно не подлежащий сомнению со стороны Сони.

Хасиды считают, что весь мир полон Богом, и главное для человека – непосредственное единение с Высшим через преодоление барьеров сознания. Тех же, кто приобретает истинные альтруистические свойства, называются «приобретшими», то есть каббалистами.

Кажется, именно об этом автор и старается нам рассказать на примере судьбы Сони.

Впрочем, говорить о подобных материях языком романа – дело нешуточное, не терпящее фальши ни в чувствах, ни в мыслях, ни в стиле.

 А может, это роман психологический? Пища для подобных предположений здесь богатая. Профессионал-психолог найдет здесь и основы гештальта, и ростки психоанализа, и семейный сценарий, и силу интроектов, и семейную терапию, и советы по правильному воспитанию, и проблемы нежеланного ребенка, и отношения сиблингов, и межпоколенческие конфликты, и архетипы мужской и женской адаптации, и, наконец, тему инициации, уже выходящую за пределы психологии … 

А может, это роман воспитательно-патриотический?

Ведь сквозит в нем и боль о России, мысль об искалеченности и испорченности русской религиозности и всего общества, об ущербности нашего быта и бытия вкупе со страстным рвением все это исправить и вдохновиться для нового витка развития:

«Хватит уже заколачивать в землю русские лбы. Нужно научить людей смотреть в небо, нужно их распрямить, тогда они обретут смысл. А деньги… Нет таких денег, за которые можно купить русский народ. Нет таких благ. Европа, Америка выживут в изобилии, русские без идеи нежизнеспособны. И как бы ни хотел Господь возродить Россию, посылая на ее поля множество аистов, без Бога народ их не примет. Перебьет».

 Порою повествование затягивается, хочется пауз, диалогов, порывов воздуха, сквозняка чувств… Иногда эмоции хлещут через край, сжимая  горло судорогой жалости и боли. Сменяющие друг друга монологи, кубарем мчащаяся речь создают впечатление избытка энергии, всплесков жизни, потока, аврала, затора… Да, порою из-за скученности речи на дорогах романа случаются заторы и пробки, и тогда возникает желание крикнуть: «Эй, не пора ли включить зеленый свет, сделайте же, наконец, узаконенную остановку, а – еще лучше – сверните в ближайший переулок и сделайте ход конем – а там, глядишь, в спокойном пространстве откроется неожиданно что-то искрящееся и нежное, на которое на хайвэе не было времени и сил остановить внимание».

Несясь по накатанному льду пространства романа, замечаю, что очень длинные главы компенсируются непрерывностью сюжетной линии, захватывающим сюжетом, почти вскачь несущимся потоком времен и событий и, захваченная водоворотом, я хочу и не могу прерваться.

Автор словно заговаривается, не в силах остановить разлившийся поток  словесной магмы, что в итоге оборачивается несоразмерностью объемов глав – от 5 до 70 страниц! Но кто сказал, что одна глава не может умещаться в несколько десятков страниц? Что бы возразили по этому поводу Лев Николаевич или Федор Михайлович?

            Кстати, Достоевский явно частично реинкарнировался в «Девятом дне», что особенно заметно в главах, где появляется Эдик – дружок Вероники, женщины, как говорится, кармическими узами связанной с героиней, – нищей алкоголичке с тонко чувствующей душой, копной черных густых волос и пронизывающим душу взором.

Глава, где речь идет исключительно от лица Эдика – тоже алкоголика, но и поэта, переводящего Виктора Гюго и тонкого эстета, чей образ отсылает нас уже к Оскар Уайльду, потворствующего юношам и путешествующего по трущобам вместо салонов, – сильно отдает «достоевщиной». Например, к Веронике – отверженной социумом, почти Сонечке Мармеладовой (alter ego Сони?), Эдик обращается не иначе как: «Не к лицу тебе, душа моя, неопрятность этакая…» И так далее. Его речь вообще пришла из 19 века, которым пахнуло из закутков коммунальной московской квартиры конца 20-го: «Меня приняли в медицинский институт, который, впрочем, после двух лет я оставил  ради занятий психологией и языкознанием. В ту пору я редко навещал свою бедную матушку».

            К слову сказать, как раз глава про Эдика называется «Не к лицу тебе душа…» Называется, как и все главы, по их первой строке. Что порою создает некоторую путаницу и вызывает недоумение. Как здесь. Не к лицу тебе душа – это одно. А «не к лицу тебе, душа, неопрятность этакая» – имеет несколько другой смысл.

Да, еще стихи. Стихи из романа. Вполне в духе «Доктора Живаго» или Набокова. Но –  стихи на полстраницы? Не перебор ли? Хотя – опять же – кто сказал, что запрещено в романе давать перевод Эдиком длинного стихотворения Виктора Гюго?

Не знаю. С одной стороны, можно было бы и построже, полаконичней, с другой – «бег времени» – он ведь разный бывает, порою фраза так размотается, расшевелится, что и сворачивать, и сшивать жалко.

Сновидица, пророчица, пифия, женщина с натруженными руками и неуемной энергией, Соня постоянно «теребит небо» и «прекрасно понимает, почему маленькая Тереза из Лизье называла себя Христовой игрушкой». «Соне тоже казалось,   какая-то неведомая сила играет с ней, ни за что не отвечая, и  сила эта в любую минуту может отвлечься или изменить   правила игры, никому и ничего не объяснив».

Соне чужда любая ортодоксальность, и каждая религиозная система для нее – дорóга, по которой волен идти каждый живущий:

«Она  прошла в свою комнату и развесила на  ее стенах   символы  вер - христианской, мусульманской  и иудейской. На подоконнике  четвертой стены  поставила небольшую фигурку Будды и повесила под абажур подарок Мары - голубя, символизирующего мир». 

Соня проходит странствия души и ее мытарства, постигает молитвенный опыт, погружается в мир иррационального, и вся ее жизнь посвящена разгадке формулы «Замысла творения». Она понимает, что в нашем мире нет никакого доказательства и подтверждения того, что человек идет верным путем. Альтруизм и эгоизм – вот два разнонаправленных вектора, и, читая роман, я неоднократно об этом задумывалась, примеряя одежку книги на себя и своих близких.

Согласно традиции, каждой из 22 букв иврита соответствует определенная духовная ступень, на которой она действует. Вернее, сама буква и есть определенная духовная ступень.

Эта ступень развития метафорически представлена в романе притчей, связанной с Пещерой, и прелюдия к очередной главе обозначается одной из букв еврейского алфавита.

Некий Путник попадает в Пещеру и на протяжении 22 периодов претерпевает различные метаформозы, соответственно 22 священным буквам. После этой небольшой экспозиции, данной курсивом, следует уже «настоящая» романная глава – и в ней речь идет и о чисто бытовых заботах своих персонажей, и об их многотрудных и неоднозначных судьбах.

Как правило, общий метафизический смысл букв иврита, конечно, так или иначе перекликается с содержанием очередной главы. Однако четкого и адекватного соотношения все же не прослеживается. В силу вступает художественный вымысел, полет фантазии, вереница образов и их хрупкая, но суровая логика.

Я ломала голову, какой же смысл вкладывает автор в образ Пещеры, пока, наконец, не наткнулась на следующий отрывок.

«Работа человека в нашем мире подобна писанию на классной доске, с которой, если есть ошибка, можно стирать написанное, без всякого вреда для пишущего, исправлять и писать заново, пока не научится правильно писать. И только когда научится писать правильно, допускают человека вступить в духовный мир. И это потому, что если, будучи в духовном мире, ошибется, то потеряет все, что имеет, и должен будет начать все сначала! С него обязан начинать каждый. И каждый до тех пор будет нисходить в него, рождаться в этом мире, пока не пройдет переход из нашего мира в духовный мир».

Итак – Пещера – это наш, земной мир, куда мы приходим учиться, познавать, исправляться и готовиться…

Соня, ее муж Саша и все их дети – и родные, и приемные, – проходят разные стадии развития, то бишь, ступени посвящения. Их судьбы переплетаются, перекрещиваются, «как на небеси, так и на земли». А сама Соня то считает, что можно войти в духовные сферы, упорно молясь и трудясь в поте лица своего, выполняя все заповеди и обряды, то оставляет все действия и погружается в созерцание, то подвергает себя и близких испытаниям, посланным, по ее уверенности, свыше, отдаваясь бурной альтруистической деятельности.

            Происходит, по выражению автора, «круговорот души в природе», но, разгадывая формулу Творения, нельзя пройти мимо Иова и проблемы теодицеи. А тут недалеко и до Курта Воннегута с его вариацией извечного вопроса: «А почему ты думаешь, что там, наверху, кому-то до тебя есть дело?»

            Когда наступает пора испытаний и ты чувствуешь, что твои просьбы не исполняются, а молитвы не слышимы, человек может впасть в отчаяние, обидеться на Бога.

            «…Я как-то спросила у Сашки, не думал ли он, что там, над нами, ничего нет…».  «Кроме Книги Иова, ей больше в Библии ничего не осталось. С этого времени она не могла на Него смотреть. Ей было стыдно за Него».

Но день девятый рядом, стоит только взглянуть небу в глаза…

            Последняя глава романа предваряется буквой иврита ש (шин), что означает «правда», «истина» – окончание, подобно печати, ставящейся в конце письма, написанного от имени Творца. И только наличие печати дает письму силу правды, утверждает правдивость написанного.

            Девятый день – время радости, окончания цикла и начала нового, время ликования и восхваления Всевышнего.

            И девятый день приходит к Соне.

            «Мне кажется, что теперь мой номер – девять, понимаешь, такой воздушный шарик, который рвется вверх и может в любую минуту улететь».

            И обида на Бога уходит, уступая место восхищению и радости.

            Теперь Соня любит Бога больше, потому что «Его нельзя купить».

 «Я поняла, как хочу умирать. Я хочу восхищаться. Чтобы оно, небо, похищало меня у этой жизни ликующую».

«Я поняла  и теперь   знаю, что мы – вечны».

Хотелось бы и мне повторить это за Соней с такой упоенной верой, – сокрушенно вздохнула я, отложив в сторону роман, – ей-то хорошо, она прошла через все 22 ступени-главы посвящения, а вот я все еще барахтаюсь где-то в лучшем случае посередине алфавита, и, кажется, все меньше понимаю, что же происходит в этом мире на самом деле.

 

 

Мария Максимова