anna_gaikalova (anna_gaikalova) wrote,
anna_gaikalova
anna_gaikalova

Читаю. Не нашла пока ничего о нотах, просто хоть первую строфу предыдущего поста удаляй. В принципе это можно не читать, это, кстати, и не дневник видимо. Но и не рассказ. Но почему-то жаль выкинуть, так что оставляю скорее для себя... Начало здесь: anna-gaikalova.livejournal.com/167121.html


Спала я спокойно. Совершенным чудом оказалось то, что собака не проснулась как обычно в девять, не завздыхала и не принялась тыкать меня в щеку холодным носом и выискивать под одеялом мой голый бок или ногу, призывая отпустить ее на волю. Может быть потому мы так крепко спали, что в доме было прохладно, ведь я не закрыла одно окно из-за мушиной отравы. Все-таки старожилы не строили тут бомбоубежищ,  вонь могла просочиться к нам ночью, муж и так пугал меня угарным газом от рано закрытой заслонки в печи, как будто бы я ни разу в жизни не топила печь. Он так и сказал: «Вы умрете во сне!» А может собака крепко спала потому, что мы впервые остались с ней одни, и она  тоже знала, что никто ее не потревожит? Я уже проснулась и еще некоторое время лежала и любовалась приятным зеленым цветом, который окрашивал комнату, едва проникая через новые занавески. Я оттягивала момент, когда нужно встать и убедиться, что войну с мухами я выиграла. А потом убрать следы побоища в сенях и душевой. Душевая, я говорила, – это громкое название небольшого помещения в холодной части дома, где  муж установил поддон, из которого есть сток на улицу. Над поддоном можно мыться, натаскав туда теплой воды и нагрев помещение, если только на дворе не июль. Там же скромно ютилось оформленное под унитаз «писательное» ведро с крышкой, а неподалеку величественно, занимая красный угол, подобно трону растопырился биотуалет, который и сыграл со мной свою злую шутку.

         Я потянулась в постели, собака меня услышала, поставила уши, затем воздвиглась сама и запросилась на двор. Быстро прогнав ее через сени, чтобы она случайно не слизнула отравленную муху,  я оглядела фронт работ и пришла в ужас. Мух нападало великое множество, так наверное было при казнях Египетских, но не менее крупный их рой воссел теперь по другую сторону целлофанового покрытия на противоположной стене. И началась новая битва.

         Прежде всего мне пришлось ввернуть перегоревшую лампочку. При ее свете плоды моих вчерашних трудов выглядели еще более устрашающе. Я смела  мушиные трупы со всех видимых мест, утопила их в помойном ведре и распылила второй и последний баллончик дихлофоса прямо в эпицентр мушиной эмиграции. Стараясь не дышать, плотно закрыла двери в дом и на улицу, чтобы мухи не могли удрать, вынесла собаке еду на двор и вернулась красить печь.

         Двух небольших банок краски хватило как раз на две главных стены. Главными они названы исключительно за то, что я все время их вижу, находясь в столовой или в большой комнате. Третья стена в коридорчике, он узкий и темный, его не видно совсем. А четвертая стена – в кухне. К этой стене я всегда стою спиной, повернувшись к кухонному столу и двухконфорочной плитке, на которой готовлю что на десятерых, что на двоих. Себе одной я твердо решила ничего не готовить. Хотя бы ради того, чтобы не нужно было мыть потом посуду в тазу и выносить ведро с помывочной водой через весь участок под забор в специальную ямку.

         Мухи еще не сдохли и жужжали, когда я закончила покраску, подхватила матрас, подушку, плед, книгу и ушла валяться на качелях. Посчитав, что недостаточно надышалась краски и дихлофоса, я прихватила с собой сигарет. Моросило, но ветра не было, пару часов я спокойно читала бог знает какую книгу, купленную в метро просто ради дороги, которую надо было скоротать, и занималась бы этим и дальше из привычки доводить начатое до конца. Я то читала, то смотрела в небо, то предпринимала попытки поймать хоть какую-нибудь мысль. Мысль не ловилась, но это меня не огорчало. Впрочем, одну, мелькнувшую, я отогнала. Она несла мне весть, что все в моей жизни через пень-колоду, если даже в единственном своем отпуске я должна тратить время на уничтожение навозных мух; что выросла я с этими мухами в их окружении и деваться мне от них некуда.  Какому человеку, отправившемуся в деревню сидеть там в одиночестве и тишине, чтобы поправить пошатнувшуюся нервную систему, вот так вот распустить до пышного цвета подобный цветок философии показалось бы хорошей идеей?  Вот я и посчитала, как советовал благоверный, нашествие мух случайностью, и думать на эту тему отказалась. Но дождь усилился и вскоре тент над качелями дал течь. Нехотя я собралась и ушла в дом, отметив попутно, что в обратную дорогу расползающиеся вещи тащить сложнее.

         Я снова вымела и вымыла душевую и сени. Хорошо, что спасительная идея повесить липучки смогла реализоваться, и две липкие ленты с прошлого лета не высохли, чудом сохранились. Теперь они выглядели чудовищно. Но омерзительное з-з-з-з неслось  только от них, остальные углы и стены помалкивали.

         Мои первые сутки одиночества клонились к вечеру. С фотоаппаратом я немного побродила по дому и сделала несколько снимков тех уголков, которые посчитала действительно уютными. Фотографии, однако, выглядели убого. Это меня не огорчило, и я вышла на улицу пощелкать закат. Самой удачной фотографией оказалась та, на которой одним освещенным окошком смотрел на улицу мой дом. Я вернулась в его тепло и разобрала угощения – овощи, которыми меня одарили местные бабушки. Яблоки из сада напротив оказались сказочно вкусными, я съела парочку, прикрывая глаза от удовольствия.

         Печь я топила, кажется, полдня, но окна держала открытыми, чтобы высохла краска. И вот теперь, когда солнце уже глубоко село, я немного мерзла и куталась в мягкий плед, жалея, что сэкономила сто рублей  и купила тот, что поменьше. Собака на улице тоже продрогла, попросилась в дом и улеглась под стол, мне в ноги. Я спокойно сидела и  листала книгу  под третий концерт Рахманинова.

         Я ждала половины одиннадцатого, чтобы примкнуть к первой серии фильма о Вольфе Мессинге и думала, что хочу написать какую-нибудь книгу, даже отдаленно не представляя при этом, что это будет: рассказ, повесть, роман? В идеале это должно было быть что-то не нудное, но убедительно живописующее мои страдания и нелегкую судьбу. Мыслей все еще не было, но мне казалось, я слышала их приближение.

         Начался фильм и оказался не более, чем любопытным. Мне всегда представлялось, что большинство фильмов о великих людях захватывают только несколько срезов их величия, что постановки слишком театрализованы, а истинных страданий несчастных жертв собственной исключительности и вовсе не передают. Существует ли хоть один человек на земле, который раскрыл бы всю свою подноготную? Тем более, откуда простым смертным знать, что испытывали их гениальные собратья? И собратьями ли были они…

         Все же тепла в доме не достаточно, я пожалела, что уже поздно и нельзя протопить печь второй раз, укуталась в плед с головой и расслабилась. Наконец подобие мысли пощекотало мой торчащий из пледа нос. На его кончике я рассмотрела нечто, что показалось мне неопровержимым фактом. Я подумала, что люди, уезжающие отдыхать к морю, в пансионаты, в круизы и путешествия, куда-то еще, где их ждет желанная смена нагрузок и впечатлений, просто понятия не имеют, что такое настоящая усталость, граничащая с отчаянием и с самодевальвацией. Но возвращаться к причинам, вырвавшим меня из столичного блендера, думать о них и снова погружаться в бесчисленные проблемы моего разношерстного окружения мне не хотелось.

         Мессинг с экрана смотрелся шутом. Нет, он не паясничал, этого даже близко не было. Он знал все обо всех, и с его  лица не сходила усмешка. Но при жизни он, возможно, не усмехался. Можно предположить, что великий медиум с нежностью смотрел на своих слепых пользователей, почему бы и нет? Однако в неведомый час кому-то из тех, в чьей власти вспрыскивать в тело истории новые составы, усмотрел усмешку в этой печали. Потому что печаль состоит из любовной  ностальгии, мудрости и необратимости. А улыбка мудрости, как известно, многих бесит.

         Следующее утро мне тоже не принесло покоя. Прежде всего пришла смс, что на моем счету осталось всего семь рублей ноль три копейки. Умом понимая, что это не соответствует действительности, я неадекватно для здорового человека  разнервничалась и позвонила   домой с просьбой выяснить, что происходит. Нужно было какое-то время подождать ответа, но тут с улицы донесся захлебывающийся возмущением лай. Я выглянула в окно  и обнаружила рвущихся во двор поселковых электриков, которым срочно понадобилось осмотреть мой счетчик. Собака бесновалась внутри двора. Я взяла ключи от машины, спустилась со ступенек и открыла багажник. Моего пса хлебом не корми, дай только куда-нибудь поехать. Собака немедленно оказалась в машине, и я захлопнула заднюю дверь. «Где такими будками торгуют?» - спросил молодой парень, посмеиваясь, и прошел в дом.

         Дальше неинтересно. Пломбы на счетчике не оказалось, нужно было заплатить 340 рублей. С негодованием пришли соседи: «Почему вы так долго здесь сидите? Почему так дорого? А квитанцию дадите?» Электрики что-то сделали и ушли, а соседи задержались, спросили, не обидели ли они меня своим вторжением, все-таки баба молодая, видная, мало ли что. Но я была очень им благодарна!

–Тебе нужно дом поднять. И крышу перекрыть, чтобы не лило!» - со знанием дела сообщил сосед.

– Ну не может он, - ответила я, имея в виду мужа – Самому трудно и денег у нас нет.

– Я же свой дом сам поднимал! – упрекнул сосед.

– Ты молодец, - оценила я. – А он не может. И я не могу.

         Из магазина, который в виде уазика битком набитого всяческой снедью приезжает в нашу глубинку трижды в неделю, я ушла, так и не купив карамелей. И это только оттого, что мужики из очереди стали уговаривать меня перекрыть крышу, чтобы дом не сгнил окончательно. «Если крыша крепкая, он еще сто лет простоит,- убеждали они и добавляли, чтобы я не подумала, что их дома крепче: - наши ведь в те же годы строились, в послевоенные».

         Когда мы купили этот дом, муж созвал сельских мужиков для профессионального подсказа. Мужики деловито, как в прежние времена обстоятельные эскулапы, обстучали дом бревно за бревном и вынесли вердикт: три бревна в разных местах сгнили напрочь. Дом нужно перебрать, гнилые бревна заменить, а потом уж делать все то, чем занимаются окружные дачники: возводить фундамент, усиливать перекрытие, если надо, так строить второй этаж, перекрывать крышу и расширяться  верандами хоть на все четыре стороны света. Баньку бы хорошо, - приговаривали они и многозначительно подмигивали, но муж в ответ даже не улыбался.

– Ну что? – Спросила я его, когда мужики ушли.

– Что-что! – Он развел руками и заулыбался, как я догадалась, потому, что нашел желанный ответ. – Дом стоит на шести валунах, его поднять – с ума сойти. А тут еще бревна гнилые. Начнем разбирать, другие найдутся. Но главное не это. Главное, ты где с детьми в это время жить будешь? В шалаше?

– Что же делать? – Вокруг действительно громоздились такие же неказистые дома и на глазах превращались в очень приличные, простецкие, но прочные летнее-осенние убежища.

– А ничего не делать. Обед варить иди, блинов напеки детям, чтобы сметаны ели побольше. Своим делом займись. А я пойду траву косить.

         На том разговор и кончился. Позже я с периодичностью два раза в неделю пыталась подкатиться  к этой теме с разных сторон. Но аргументы мужа были железными. Кроме того, он немедленно начинал зевать,  и я пугалась. Потому что зевание – признак кислородной недостаточности и того, что человек очень нервничает. И не только человек. Моя собака, например, если нашкодит и ждет наказания, то чуть челюсть себе не свернет, зевая, пока я читаю ей нотацию. В результате я сказала себе, что каждый имеет право на индивидуальный запас прочности и почти отстала от главы нашего семейства. Всколыхивалась изредка, но не чаще, чем три раза в год.

         В конце концов все люди разные. Мой муж может сделать любые вычисления: как правильно поставить печь, или даже целый дом. Он все учтет до мелочей. Но переделывать из старья, это для него насилие над природой. Моя мамуля, кстати, никогда не умела перевязать носков. В клочья рвала старые нитки, стыдилась своей нетерпеливости и потом потихоньку выкидывала на помойку кучки шерсти, похожие на гнезда, которые у нее образовывалась от попыток негодный носок распустить. Зато из новых ниток вязала мастерски, при этом транжирой она не была, наоборот, ее можно было назвать прижимистой, а тут вот такая незадача.

         В несчастном нашем неодобренном к ремонту доме муж провел электричество, побелил стены водоэмульсионкой, кое-где подлатал дерматином особо выдающиеся щели, а потолочные заклеил скотчем, чтобы на голову не сыпался чердачный песок. Он замазал глиной печь, которая осыпалась крупными сколами кирпичей от дуновения сквозняка. Праздничным событием явилось устроение душевой, на чем глобальная перестройка деревенского дома завершилась, и муж углубился в недоступные моему интеллекту схемы неизвестно чего.

         Пока мы наезжали в деревню систематически, жители к нам не приставали, уважая ораву детишек, которая мельтешила на участке. Местные бабушки приходили ко мне за советом, как поправить собственных внучат. Мои-то розовые, мордастые, а их, хоть и поднимаются при хорошей экологии и без  губительных компьютерных игр, по большей части бледные, тощие и прыщавые. Крупные прыщи мне удалось подлечить народными средствами и косметической лампой красного цвета. Тогда народ пошел с другими вопросами. То грыжа пупочная, не заговорю ли, то заикание, не знаю ли часом какого средства, то больная спина. Поэтому о доме мне было думать некогда.

         Но теперь, когда дети подросли, дом предстал передо мной результатом моего бездумного жития. Я ничего не накопила, ничего не построила, ничего не добилась в том смысле, который сейчас вкладывают в эти слова: «Деньги, деньги, деньги». Не зря мне бабы говорили, что мужика заставлять надо, иначе он и телегу с места не свезет. А я вот не заставляла, мужик не лошадь. Ни строить, ни работать – не заставляла. Жалела.

         Вторым вечером я снова смотрела Мессинга, и фильм показался мне более интересным. Личность медиума выглядела теперь более значительной, страдания и сомнения, которые мучили его,  ощущались физически, величественность его непохожести ощущалась на уровне физического объема. «Я Вольф Мессинг» - повторял он, если кому-то приходило в голову усомниться в его пророчестве. «А я кто? – откуда-то издалека подумалось мне. – Что бы я могла сказать о себе? Ну вот действительно, кто я?» Мысли витали, как тополиный пух, но голову мою  ничем не присыпало, разве что пеплом прожитого. Поэтому я поглядывала на экран и снова шила «впердыголочку» совершенно ненужную запасную штору, поняв уже, что шитье - просто трудотерапия, а вовсе не необходимость. «Я – неудачница»,- больше мне в голову в этот час  ничего не пришло.

 

Tags: дневник бывшего
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author